Санторини

Жар. Не визуальный — кожей. Когда белый камень раскаляется так, что воздух над ним дрожит, а единственное спасение — тень бугенвиллеи, которая свисает над головой, как занавес между тобой и небом.

Я писала этот вид на месте, сидя на ступенях, и краска сохла быстрее, чем я успевала её положить. Пришлось подстроиться: работать крупными заливками, не детализировать, ловить ощущение целиком. Море на заднем плане я решила одной широкой размывкой — индиго, перетекающее в серебристо-серый, — и оно получилось именно таким, каким видишь его сквозь полуприкрытые от солнца глаза: не чётким, а дымчатым, растворённым в мареве. Белые стены оставлены незаписанной бумагой — самый яркий свет в акварели всегда тот, который не трогаешь кистью.

Сарджент когда-то привёз из Средиземноморья десятки акварелей, в которых белый цвет работает активнее любого пигмента. Я вспоминала его подход, когда выстраивала эту композицию: две трети листа заняты розово-пурпурной массой цветов, а оставшаяся треть — воздух, вода, свет — держит всю работу, не позволяя ей захлебнуться цветом. Бугенвиллея написана послойно: первая прокладка — бледная, почти розовая, — а глубокие вишнёвые и фиолетовые тени я вводила уже по просохшему, чтобы лепестки не слились в одно пятно.

Некоторые места можно только почувствовать — пересказать нельзя.